Читатели тотемской «районки» первыми знакомились со многими произведениями Николая Рубцова
Среди памятных мест, связанных с именем поэта, есть 
и наша редакция. 17 января 2019 года на её здании по инициативе Тотемского музейного объединения появилась мемориальная доска Николаю Михайловичу. Это произошло в разгар очередных всероссийских «Рубцовских чтений». О том, что связывало коллектив «Ленинского знамени» – так раньше называлась наша газета – с судьбой мастера слова, узнаем из воспоминаний её сотрудников и со страниц редакционного архива.
Литературные критики называют 1964 год одним из самых плодотворных в творческом плане для Рубцова, что подтверждают его собственные слова из письма из деревни Николы от 22 августа 1964-го Александру ЯШИНУ:
«Здесь за полтора месяца написал около сорока стихотворений. В основном, о природе, есть плохие, и есть вроде ничего. Предпочитал использовать слова только духовного, эмоционально-образного содержания, которые звучали до нас сотни лет и столько же будут жить после нас...».
С того времени началось его сотрудничество и с районной газетой. Редактором её в интересующие нас годы был Леонид Александрович КАЛЕНИСТОВ, ответственными секретарями – Александр Михайлович КОРОЛЁВ и Василий Дмитриевич ЕЛЕСИН. Некоторое время корреспондентом работал друг детства и юношества поэта, будущий писатель Сергей Петрович БАГРОВ. На страницах нашего периодического издания вышло два десятка произведений Рубцова, в основном, в 1964-1965 годах. В то же время Николай Михайлович проводил поэтические встречи с коллективом.
Первая подборка его произведений в «Ленинском знамени» 
вышла 14 января 1964 года. Предисловие к ней написал Сергей Багров, назвав друга «дерзким спорщиком и отчаянным парнем», кратко рассказав и о неоконченной учёбе в лесном техникуме, и о морской юности, и об учёбе в литинституте. Тотьмичи в тот день познакомились с двумя произведениями: «Я весь в мазуте…» и «В океане», которые уже печатались в российских изданиях. После на страницах газеты выйдут «Прощальный костер», «Родная деревня», «Жара» и другие, а известное ныне «Горница» читатели увидят под названием «Лирическое».
Однако это был непростой период – кроме нехитрого и невысокого заработка в газете у поэта других доходов не было.
«Когда я ушёл на заочное, сразу же опять отправился туда, в классическое русское селение, — и с творческой стороны опять у меня всё было хорошо. Но зато в документах возник беспорядок: у меня нет в паспорте штампа о работе, так как сотрудничаю в тамошней газете нештатным (штатных мест не было), у меня нет прописки в паспорте, т. к. в той местности временным жителям выдают только справки о том, что они с такого-то по такое время проживали именно там…», – писал Рубцов.
Понимая трудное положение поэта, сотрудники «Ленинского знамени» старались посильно помочь ему – давали Николаю Михайловичу редакционные задания, и он направлял в газету не только стихи – как привычную лирику, так и вымученные произведения на тему коммунизма, – но и прозу.
Из книги Сергея Багрова «За Вологдой во мгле. Повествование о жизни Николая Рубцова»:
«Зная безденежье Николая, мы с Елесиным уговорили редактора Леонида Каленистова дать Рубцову командировку. Леонид Александрович не отказал. Но поставил условие: дать для газеты несколько материалов из жизни интеллигенции колхоза «Никольский», и если получится, написать стихотворение, посвящённое 47-й годовщине Великого Октября…
Вскоре пришло из Николы четыре письма. В первом, адресованном редактору, было стихотворение «Октябрьские ветры…», второе мне:
«Дорогой Серёжа, добрый день! Я уже три дня в Николе… Вчера отправил Каленистову заметки о той учительнице, и стихотворение. Стихотворение писать было тяжелей, ей богу! Ты сам знаешь, почему это. Можно было бы подумать ещё и над прозой, и над стихами, если б я точно знал, что ещё будут ходить пароходы. Ведь если они на днях перестанут ходить, этот мой маленький материальчик мог бы сильно задержаться, и тогда я был бы виноват перед Каленистовым.
Серёжа! Я здесь оказался совсем в «трубе»... Может быть, поскольку я уже подготовил материал, Каленистов может послать мне десятку (больше мне ничего и не надо за эту командировку)? Непосредственно к нему с этим вопросом я решил не обращаться, т.к. плохо знаю его. А вообще надо бы обязательно хоть немного поддержать эту мою избушку…
С искренним приветом Н. Рубцов. 30/Х-64 г.».
Лидия Юрлова, которая в семидесятые годы работала в газете бухгалтером, вспоминала, как выплачивала гонорары поэту за его публикации. Деньги были небольшими (например, пять рублей), но хоть немного поддерживали стихотворца.
«Однажды ему стало совсем худо в финансовом плане, – вспоминает Лидия Николаевна. – Редактор вызвал меня в кабинет, я вошла и увидела Рубцова. Леонид Александрович спросил, можем ли мы что-то ему выплатить, но я заметила, что можно выплатить гонорар, а выдать деньги просто так, авансом, нельзя. Тогда Рубцов сходу тут же, в кабинете редактора, за столом, написал стихотворение».
В книге Николая КОНЯЕВА «Николай Рубцов» собраны воспоминания о поэте, в том числе известного литературоведа, литературного критика, специалист в области истории отечественной литературы Феликса Феодосьевича Кузнецова. Очень любопытные факты открывает он касательно публикаций Рубцов в районной газете:
«Когда летом 1964 года я гостил в Тотьме у отца, Рубцов, приехав из Николы, разыскал меня. Сидя в открытом кафе на берегу Сухоны, напротив того места, где сейчас стоит памятник Рубцову, попивая плодово-ягодное вино местного разлива, мы обсудили с ним много проблем, и в частности главную — как ему восстановиться в Литературном институте, откуда он был исключён...
— Слушай, ты знаешь Чухину? — неожиданно спросил Рубцов.
— Учились вместе, — ответил я. — А в чём дело?
Рубцов объяснил, что Тамара Александровна (она работала секретарём Тотемского райкома партии) запретила местной районной газете «Ленинское знамя» печатать его стихи «по морально-этическим основаниям».
На другой же день я навестил одноклассницу.
— Ну, сам посуди, — объяснила она своё решение, — человек нигде не работает, попивает. С женой не расписывается... Вот и идут из сельсовета сигналы. Меры-то надо было принимать!С недоверием вглядывалась она в московский журнал, где крупно было напечатано имя Николая Рубцова. Ей стало неловко, и нелепый запрет она в тот же день сняла... Инцидент был исчерпан».
В те годы Рубцов посещал и литературные встречи с самодеятельными авторами, которые проходили здесь же, в помещении редакции. Один из таких вечеров Сергей Петрович описал подробно:
«Не так уж часто, однако поэты нашу редакцию навещали и горячо читали свои стихи. К лучшим «художникам слова» мы относили тех, кто умел написать стихотворным размером что-нибудь про сегодняшний день. Нам везло на поэтов высокого роста, с громкими голосами и стихами, которые звали куда-то вперёд. Поэтому Николай Рубцов при его лысоватости, скромном костюме, рубахе без галстука встречен был несерьёзно, точь-в-точь как заурядный селькор, который пишет в газету заметки. Провинциальный снобизм хорошо затаился у нас под личиной усталого выражения, с каким мы разглядывали его, не уверенные ни в чём. Удивительно то, что и я поддался внешнему виду, как будто вчера и не слышал Рубцова, и, полагал, что сейчас у него что-то выйдет не так. Но вот он поднялся. «Букет», – сказал и, смущаясь, начал читать.
Читал напряжённо и монотонно. Мне почему-то стало не по себе. Однако тревожился я напрасно. Рубцов умел, как никто, справляться с ненужным волнением. Умел увлекаться и увлекать. Голос его наполнился лёгкостью взлёта, стал ясным, естественным и красивым.
Нас было немного. На встречу пришли типографские девушки. С нами, газетчиками, не больше 15 человек. Провинциальный снобизм улетучился, и не усталость украсила наши лица, а робкий румянец предчувствия встречи с необычайным.
Слушали мы затаённо и кротко. За окнами – голые ветки, мокрые крыши, словом, грязь и тоска. А мы перепутали время. Стихи открывали калитку в зелёное лето, и нам уже слышен был постук дождя по траве, громыхание грома, шум ветра в деревьях и запах заплёсканной ливнем реки.
Николай прочёл семь или восемь стихотворений. Держался свободно. По шаловливой усмешке, мелькнувшей на его лице, я как бы учуял готовность Рубцова к какому-то дерзкому озорству. Но нет. Он просто-напросто объявил:
– Последнее стихотворение. Называется «По вечерам».
Мы снова уставились на него.
– С моста идёт дорога в гору.
А на горе – какая грусть! –
Лежат развалины собора.
Как будто спит былая Русь.
Былая Русь! Не в те ли годы
Наш день как будто у груди
Был вскормлен образом свободы,
Всегда мелькавшей впереди!
Какая жизнь отликовала,
Отгоревала, отошла!
И всё ж я слышу с перевала…
Не дочитав стихотворение, Рубцов взглянул на нас, моргая, и виновато замолчал. Мы догадались: сбился, забыл строку, старается её найти и не находит. Всем стало как-то скованно и неприлично, точно Рубцов нарочно нас подвёл. Мы ждали, сопереживая. Прошла, наверное, минута. У замредактора не выдержали нервы – он начал медленно вставать. И тут Рубцов обвёл нас баловливым взглядом, взмахнул рукой и, точно не было минутной паузы, весёлым голосом докончил:
–…Как веет здесь, чем Русь жила.
Всё также весело и властно
Здесь парни ладят стремена,
По вечерам тепло и ясно,
Как в те былые времена.
– Какие будут вопросы? – спросил замредактора Королёв, снова вставая из-за стола.
Кто-то из девушек рассмеялся, кто-то кивнул головой, а кто-то, смущаясь, спросил:
– А почему вы так долго молчали, когда читали «По вечерам»?
– Потому что в эту минуту писал другое стихотворение.
– А как писали?
– Мозгами!
– И написали?
– Не до конца.
– А прочитать сможете?
Николай согласился:
– Я уеду из этой деревни,
Будет льдом покрываться река,
Будут ночью поскрипывать двери,
Будет грязь на дворе глубока…
Он был действительно очень талантлив, раз мог на ходу сочинять стихи. И, вероятно, если бы не трагическая смерть, мир услышал бы ещё много прекрасных произведений».
У Сергея Петровича много воспоминаний о мастере слова, которые он отразил в своей последней книге «Россия. Родина. Рубцов». Там есть не только «редакционный» период жизни Николая Михайловича, ведь они были знакомы и дружили задолго до того.
О том же, как коллектив «Ленинского знамени» познакомился
и работал с поэтом, рассказал Василий Елесин, тогдашний замредактора, в статье «Русские судьбы. Раздумья над автографами»:
«Вспоминаю его самого: невысокого, сухощавого, лысоватого, то молчаливого, с налитыми угрюмостью глазами, то ироничного, с характерным рубцовским прищуром карих глаз, то — редко — веселого, смеющегося от души, безоглядно. Однажды довелось услышать, что русский поэт, как правило, «выкладывается» к тридцати-тридцати пяти годам, а дальше, мол, остаётся в нём только горечь, как уксус от перебродившего вина. И примеры приводили...
Рубцов, как и многие люди послевоенного поколения, к тридцати годам только-только огляделся в искусстве, только-только почувствовал уверенность в своих силах. Сколько же оставалось-то ему при его скитальческой жизни для полноценного творчества? Пять лет всего-навсего! Но и за эти годы сделал он столько, что иному бы хватило на целую жизнь: ведь он за четыре-пять лет, с середины до конца шестидесятых годов, создал целое направление в русской поэзии.
Отделённое от нас уже десятилетиями начало шестидесятых не назовёшь временем простым: было оно достаточно противоречивым и сложным. С одной стороны — это годы Гагарина, с другой — кубинского ракетного кризиса. Время восстановления исторической правды, время мужания литературы и экономических экспериментов, бурных перестроек, организационной свистопляски. В перестроечном вихре шестидесятых родились, правда ненадолго, странные по своей сути межрайонные газеты. Призванные обслуживать районную глубинку, они первое время числились органами обкома партии, как бы стояли над сельскими и промышленными райкомами и оттого пользовались большей самостоятельностью, чем прежние «районки».
Волею судьбы я стал ответственным секретарем такой вот межрайонной газеты в Тотьме с первых дней её основания, то есть с мая 1962 года. Выходила она на два бывших (вскоре восстановленных) района — Тотемский и Бабушкинский. Газета, повторяю, формально районным властям не подчинялась, что позволяло в какой-то мере расширить её проблематику. Получила некоторый доступ на её страницы и литература, естественно, те произведения, которые так или иначе связаны были с местным краем.
Летом 1962 года на работу в редакцию пришёл Сергей Багров, двадцатишестилетний крепкий парень с густыми бровями и внимательным цепким взглядом. Нас сразу сблизила и одинаковость возраста, и то, что оба пробовали свои силы в стихах и прозе. Вместе с Багровым создали мы при газете литобъединение, которое просуществовало четыре года. Далеко не сразу я узнал, что Сергей учился вместе с Николаем Рубцовым в Тотемском лесотехническом техникуме. Впрочем, тогда, в 62-63-х годах, ни я, ни Багров ещё не читали стихов Рубцова. Так и случилось, что познакомился я сначала с автором, а потом уже с его стихами.
Знакомство состоялось при весьма обыденных для газетчика обстоятельствах. В декабре 1963 года редактор «Ленинского знамени» Леонид Каленистов позвонил мне из кабинета:
— Зайди на минутку.
Захожу. На одном из стульев, расставленных вдоль стены, сидит посетитель, одетый явно не по сезону: в осеннем длиннополом пальто, местами вытертом, шея обмотана шарфом. Тёмные, настороженные и в то же время оценивающие глаза. Глубокие, несмотря на молодость, залысины у краев лба.
— Познакомьтесь, — сказал редактор. — Товарищ Рубцов, поэт. Живёт он в колхозе «Никольский», хочет с нами сотрудничать. Посмотрите стихи, которые он привёз, может, что-то подойдёт для газеты. Ушли в нашу, секретарскую комнату, разговорились. С Багровым они встретились как старые друзья, и Николай охотно рассказал о себе. Оказалось, что учится он в Литературном институте, в Никольском — или в Николе, как он предпочитал называть место своего детдомовского детства — бывает наездами, поскольку родных у него там нет, только знакомые. Позднее, когда я узнал Рубцова ближе, подружился с ним, я понял, как страстно хотелось ему иметь родной уголок в мире, иметь свою маленькую родину, куда можно приезжать и в пору доброй творческой силы, и в дни тревоги, уныния, тоски. Никола не была его формальной родиной, но здесь он впервые осознал себя как человека, здесь ещё стояли стены родного детдома, преподавали старые учителя. Куда же и ехать ещё, не в Емецк же, откуда он был увезён младенцем. К тому же и любимая женщина здесь жила, мать его единственной дочери. Короче, и официально, и душой считал он Николу своей настоящей родиной, потому и тянула она к себе неудержимо.
Подборка стихов, которую он оставил в редакции после первой нашей встречи, появилась в «Ленинском знамени» 14 января 1964 года. С этого и началось сотрудничество Рубцова с газетой, которое продолжалось два с лишним года, правда, с перерывами. На летние каникулы Николай Михайлович приехал в июле, а 15 августа в газете печатается страница «У нас в гостях поэт Николай Рубцов». В праздничном номере за седьмое ноября напечатано стихотворение Рубцова, сделанное им к празднику по заказу редакции – «Октябрьские ветры». Кстати сказать, ранее он написал «Рассказ о коммунисте». Оба эти произведения почти не встречаются ни в прижизненных, ни в посмертных сборниках. Думаю, что стоит привести их здесь в той редакции, в какой они были предложены автором газете.
РАССКАЗ О КОММУНИСТЕ
Он поднял флаг
Над сельсоветом,
Над тихой родиной своей,
Над всем старинным белым светом
Он поднял флаг!
В краю полей
Он дорожил большим доверьем
И даже,
Брошенный женой,
Не изменил
Родной деревне,
Когда ей было тяжело.
Он не стремился к личной славе,
Не верил скучным голосам.
Он знал: кто едет,
Тот и правит!
И в трудном деле
Правил сам!
За изобилье
В каждом доме,
За добрый говор —
Напрямик! —
Он твёрдо шёл.
Собою скромен
И одновременно велик...
ОКТЯБРЬСКИЕ ВЕТРЫ
О ветры! Октябрьские ветры!
Не зря вы тревожно свистели!
Вы праздник наш, гордый и светлый,
В своей сберегли колыбели.
Вы мчались от края до края —
И лён разгорался цветущий!
Но, прожитый день прославляя,
Мы смотрим, волнуясь, в грядущий!
Мы смотрим вперёд, как матросы
Сквозь бури идущего флота:
Ещё ожидают нас грозы,
Работа, работа, работа!
Ещё неспокойны и долги
Дороги под флагом бессмертным,
Ещё на земле не умолкли
Октябрьские сильные ветры!
Конечно, к стихам, написанным по заказу, Рубцов относился не как к настоящим, выстраданным душой. Этим, видимо, и объясняется, что два вышеприведённых стихотворения не включались им в поэтические сборники. Но ведь и здесь прорываются чисто рубцовские интонации: «Он знал: кто едет, тот и правит!». Не отсюда ли известное:
Мы сваливать не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет – тот и правит,
Поехал – так держись!
Я повода оставил,
Гляжу другим вослед.
Я ехал бы и правил,
Да мне дороги нет...
В том же праздничном номере газеты за 7 ноября 1964 года напечатана и корреспонденция Николая Рубцова «Огонёк в окне», в которой поэт в первый и, пожалуй, в последний раз публично касается деталей своего военного, детдомовского детства. Она посвящена Нине Ильиничне КЛЫКОВОЙ – одной из первых учительниц Николая Рубцова в Никольском детском доме». По воспоминаниям Нины Ильиничны, Коля часто бывал в её доме. Здесь он находил приют, домашнее тепло и внимание.
«Придёт с мороза. Ноги холодные. Я отогрею его на печи. Любил он играть на нашей гармошке и всё просил мою свекровь попеть частушек…», – вспоминала она.
ОГОНЁК В ОКНЕ
Дорога с моста, изогнувшись, поднимается в пологую гору. Широко на этой горе, под старыми большими деревьями, расположилось село Никольское. Шумит маслозавод, скрипят подводы, торопятся на пристань автомашины с грузом. Ничто не нарушает обыденной трудовой жизни села.
Долго бродил я по вечереющим улицам села, по его окрестностям. Волнуясь, думал о людях этого края, о своём детстве и вдруг остановился удивлённый перед знакомым домиком. В его окне так же, как и тогда, в детстве, горел огонёк.
— А где сейчас Нина Ильинична?
Речь шла о Нине Ильиничне Клыковой, одной из первых моих учительниц. Едва ли она здесь. Ведь с тех пор прошло так много времени.
* * *
По дороге торопливо шла женщина, и я с первого взгляда узнал её.
— Здравствуйте, Нина Ильинична!
Мне было радостно видеть её, и я не скрывал этого. Да и она тоже живо интересовалась моей судьбой. Говорила она всё так же приветливо. Всё так же внимательно слушала. Мне подумалось, что она нисколько не изменилась за эти долгие годы, и я сказал ей об этом.
— Нет, что вы! — возразила она. — Старею. А дел в школе по-прежнему полно. Вот и сейчас заходила к своему ученику. Он болен и надо было его навестить...
Когда она рассказывала, в её словах ясно слышалась не столько забота о себе, сколько забота о своих учениках, о своей школе и работе.
И передо мной мгновенно встали картины иного времени, когда Нина Ильинична была ещё молодой учительницей, а мы, можно сказать, — малышами. Это было тревожное время. По вечерам деревенские парни распевали под гармошку прощальные частушки:
Скоро, скоро мы уедем,
И уедем далеко,
Где советские снаряды
Роют землю глубоко!
А мы по утрам, замерзая в своих плохоньких одеждах, пробирались сквозь мороз и сугробы к родной школе. Там нас встречала Нина Ильинична и заботилась о нас, как только могла. Кому ноги укутает потеплее, кому пуговицу пришьёт к пальтишку. Всяких забот хватало у неё: и больших, и малых.
Все мы тогда испытывали острый недостаток школьных принадлежностей. Даже чернил не было. Бумаги не было тоже. Нина Ильинична учила нас изготовлять чернила из сажи. А тетради для нас делала из своих книг. И мы с великим прилежанием выводили буквы по этим пожелтевшим страницам на уроках чистописания.
По вечерам зимой рано темнело, завывали в темноте сильные ветры. И Нина Ильинична часто провожала учеников из школы. Долго по вечерам горел в ее окне свет, горел озабоченно и трепетно, как сама ее добрая душа. И никто из нас знать не знал, что в жизни у неё случилось большое горе: погиб на фронте муж.
— Нина Ильинична, – сказал я, – вот вспомнил я сейчас, как мы учились, и, честное слово, позавидовал Вам... Я не договорил. Она улыбнулась и весело сказала:
— Спасибо!
— Это Вам спасибо!
* * *
А поздно вечером я опять видел, как долго горел огонёк в окне Нины Ильиничны, сельской учительницы, избравшей школьное дело делом всей своей жизни.
Печатался Рубцов в тотемской газете и в 1965 году. В новогоднем номере помещено стихотворение «Мороз», 9 января — «Окошко, стол, половики...». В марте «Ленинское знамя» публикует его вторую корреспонденцию из села Никольское — о фельдшере В. А. Чудинове, 10 июля помещает подборку стихов для детей, среди которых есть «Лесник», который тоже не попал в рубцовские сборники:
Стоит изба в лесу сто лет,
Живёт в избе столетний дед.
Сто лет прошло, а смерти нет,
Как будто вечен этот дед,
Как вечен лес, где столько лет
Он всё хранит от разных бед.
Всего за два года, с 1964-го по 1966-ой, Николай Рубцов опубликовал в «районке» больше 20 стихотворений, и многие из них впервые увидели свет именно здесь.
Всегда ли всё было гладко с этими публикациями? К сожалению, нет. Надо оговориться, что отношение к стихам местных авторов в районных газетах во все времена было прохладным, а в межрайонных, где поток самодеятельных, а то и откровенно графоманских произведений был намного больше, значение им, прямо скажем, придавалось небольшое. Поэты «с именами» печатались редко, а самодеятельные авторы, в том числе и члены литобъединения при редакции, как правило, бывали довольны, если сотрудники, готовя их вирши к печати, доводили их, как говорится, до кондиции.
Само собой, нам и в голову не приходило править Рубцова, ведь он учился в Литинституте. К тому же, пусть и не совсем отчётливо, мы все-таки чувствовали размах и силу его таланта. Но то менторское, что вырабатывалось в нас во время возни с «самотёком», всё же въедалось глубоко. Помню, какое неблагоприятное впечатление произвело на нас с Багровым рубцовское стихотворение «Сенокос» («С утра носились, сенокосили...»). Зная сельский труд не понаслышке, зная, как ухлёстываются мужики и бабы на сенокосе, мы не могли принять облегчённое, присущее, как нам тогда казалось, этому стихотворению. И мы написали Рубцову письмо, в котором попытались объяснить нашу позицию и доказать, что публиковать «Сенокос» не стоит. Николай Михайлович согласился, более того, он не включил это стихотворение и в два последующих сборника: «Звезда полей» и «Душа хранит». Были ли мы правы? Легко сказать «нет» сейчас, но ведь тогда-то мы считали себя правыми безусловно, да и Рубцова, в общем-то, сумели убедить.
Второй случай с публикацией его стихотворения «Окошко, стол, половики...» чуть не привёл к серьёзной размолвке. Во время вёрстки четвертой полосы, на которой оно стояло, верстальщики потеряли целое четверостишие — заключительную строфу. Вставлять её – значило «ломать» всю полосу (набирали тогда текст вручную, что занимало очень много времени, – прим. ред.), а это большая задержка, и мы, посоветовавшись, решили оставить стихотворение урезанным, а после извиниться перед автором за оплошность. Однако оправданий Рубцов не принял, произошёл довольно крупный разговор. «Ведь это же — сти-ихи!», — почти кричал он, особенно напирая на слово «стихи».
В конце концов отношения восстановились, но потерянного четверостишия Николай Михайлович не мог забыть долго. Это произведение было опубликовано 9 января, но лишь в конце февраля получили мы от него корреспонденцию о Фельдшере, Василии Алексеевиче Чудинове. Он прошёл советско-финляндскую и Великую Отечественную войны, с 1956 по 1974 гг. заведовал Никольской больницей и пользовался большим авторитетом среди земляков. Николай Михайлович писал о нём как об отзывчивом и принципиальном человеке, к которому шли односельчане не только с жалобами на болезнь, но и за житейским советом.
Статья «Вы пришли за здоровьем» была опубликована в «Ленинском знамени» 4 марта 1965 года. В сопроводительном письме к ней говорилось:
«Посылаю заметку о нашем фельдшере. Редактируй и сокращай, как хочешь (это не стихи), но только хоть что-нибудь из этой заметки надо бы напечатать. Живу неплохо. Хожу в лес рубить дрова. Только щепки летят!».
ВЫ ПРИШЛИ ЗА ЗДОРОВЬЕМ
Рано утром, когда в селе ещё только-только зажигаются первые огни, в дверь постучались. Василий Алексеевич вышел.
– Что случилось?
– Маме плохо…
Больной А. Поповой, действительно, очень плохо. Уже не первый раз случается у неё сердечный приступ. Установив диагноз, Василий Алексеевич спешно вызывает медсестру. Внешне он спокоен. Даже голос спокоен.
– Ничего опасного. Сейчас пройдёт… Сейчас пройдёт, — повторяет он. Его спокойствие передаётся больной, а через некоторое время она с облегчением произносит: – Легче стало.
Потом рассказывали, что Василий Алексеевич вернулся тогда домой взволнованный и бледный.
– Ещё бы немного задержались – и всё, – сказал он.
...За плечами заведующего Никольской сельской больницей большой и суровый жизненный путь: участие в войне с белофиннами, четыре года на фронтах Отечественной.
– Вы и на фронте были фельдшером?
– Не только фельдшером.
У него большой опыт. Не раз диагнозы, поставленные сельским фельдшером, подтверждались в районной больнице. Человек увлечённый, Василий Алексеевич много читает. У него есть домашняя библиотечка, включающая и себя множество книг по медицине.
– Жаль, что нет у нас хирургических инструментов, – говорит фельдшер, – иногда требуется срочная хирургическая помощь и приходится вызывать из Тотьмы вертолёт. Время проходит...
Встречаются неприятности по работе и другого рода. Однажды пришёл на приём пенсионер, инвалид Отечественной войны. Осмотрев его, Василий Алексеевич предложил:
– Вы можете перейти на третью группу.
Как раскричался инвалид:
– Мне третья не нужна! За неё меньше платят, чем за вторую.
– Вы пришли сюда за здоровьем. И никаких сделок быть не может...
Зная Василия Алексеевича как отзывчивого и принципиального человека, люди идут к нему не только с жалобами па болезни. Идут за житейским советом. Не только больным — просто соседям живётся как-то спокойнее, когда они знают, что рядом с ними живёт и трудится такой энергичный и душевный человек, как В. А. Чудинов, опытный сельский медик.
Чувствовал ли Рубцов уже тогда своё одиночество? Думаю, что да, и очень остро. Надо учесть, что деревня всегда насторожённо и недоверчиво относится к странным людям, к чудакам, а именно таким и представлялся тогда в Николе Рубцов: живёт с деревенской бабой не зарегистрированный, нигде не работает, что-то там пишет, выпивает, а деньги, да и то небольшие, получает от случая к случаю. Всё это вызывало недоверие, отчуждённость.
Материальное положение его было отчаянное, первая книжка стихов ещё только готовилась в Северо-Западном книжном издательстве, публикации в журналах были редки, как дожди в засуху. Потому и брался он даже за газетные заметки, хотя гонорар в «районке» был, конечно, мизерный.
В середине октября 1965 года я получил от Николая письмо. В конверт была вложена маленькая книжечка «Лирика» с надписью: «Другу Васе Елесину на добрую память. Н. Рубцов. 13 октября 1965 года». В письме, сопровождавшем этот дорогой подарок, Николай писал:
«Дорогой Вася! Я опять в Николе. На сей раз командирован сюда на длительный срок Союзом писателей. Возможно, что скоро уеду.
У меня вышла книжечка. Конечно, тут далеко не всё, на что я способен. Ну пусть. Посылаю одну книжечку тебе. Найдёшь нужным — отрецензируй, я не буду против.
А ещё в десятом номере «Октября» вышла большая подборка моих стихов. Можешь посмотреть. Вот вкратце такие мои дела.
Сейчас я возьмусь писать два очерка по заданию журнала «Сельская Молодёжь». Вполне возможно, что ничего не напишу.
Вася, милый, как ты там живёшь в своей скучной, но хорошей Тотьме? По-прежнему? Есть ли новости?
В Москве я побывал у Александра Яшина. Осталось очень хорошее, но печальное воспоминание: слишком уж часто он болеет.
Ну, жму руку. Напиши мне. Буду рад. С приветом Н. Рубцов».
Получив письмо, я сразу же прочёл книжечку и немедленно ответил. Считая себя обязанным честно высказать замечания, написал, что в некоторых стихах не мешало бы поубавить восклицательных знаков. Высказал мысль, что слово «трезвонь» в стихотворении «Старый конь» употреблено неудачно. Один колокольчик под дугой трезвонить не может, для этого нужно, как правило, три колокольчика, тогда и получится «три звона». Этим замечанием вызваны строки ответного письма Рубцова. Николай Михайлович писал (письмо датировано 24 октября 1965 года):
«Я рад, что книжечка моя тебе в общем-то понравилась. С твоими дружескими (очень уж скромными) замечаниями я согласен. Да, есть у меня пристрастие к восклицательным знакам. Ставить их где надо и не надо. Ну, а насчёт того, что колокол под дугой звенеть не может, даже «легонечко», когда лошадь идёт шагом, — это, Вася, плод твоей великолепной фантазии. Сейчас вот бабки говорят: «Колокольчик на любой животине всегда звенит». Да и как ему не звенеть, если дороженьки-то наши настолько ухабисты, Вася, что тут и дуга, и оглобли, и груз, не только колокольчик, — всё запоет. Ну да Бог с ним...».
Переписка эта имела неожиданное для меня продолжение, правда, устное. За десять дней до гибели Рубцова мы с Сергеем Багровым навестили поэта в его однокомнатной квартирке на улице Яшина в Вологде. Среди разговора он вдруг взял меня за руку:
— Знаешь, я недавно перечитывал старые письма и нашёл твоё, ну то, о колокольчике. Ты ведь прав был, я тогда просто письмо невнимательно почитал...
Каким Рубцов был в жизни? Разным, неодномерным, как и все люди. Забывчивым в житейских мелочах, не умеющим позаботиться о себе. Будь он, что говорится, более пробивным, и книги, вероятно, появились бы раньше, и квартиру в Вологде он получил бы не за год до своего конца...
Со стороны иной раз казалось, что Николай абсолютно равнодушен к материальному достатку, к деньгам, к вещам, как будто на этой земле он был просто гостем. Он мог сесть в поезд, забыв купить билет: не сознательно ехать зайцем, а именно — позабыть. Почти не обращал внимания на свою внешность, впрочем, люди нашего, позднего военного поколения, всю юность проходившие в заплатах, всегда оставались равнодушными к «тряпкам». Осенью и зимой носил он, казалось, вечное, как тогда называли, «семисезонное» пальто, длинный шарф, заурядный костюмчик или длинный вязаный свитер. Из-за небрежного внешнего вида случалось ему попадать в неприятные положения. Он сам рассказывал, например, о таком случае. Собравшись из Москвы в Николу, купил дочке Лене подарок — роскошную куклу, которая заняла весь небольшой чемоданчик. С ним он и разгуливал по Ярославскому вокзалу столицы в ожидании поезда. Почему-то – из-за одежды что ли? – обратила на него внимание милиция. Увели в отделение, проверили документы, спросили, что в чемодане.
— Кукла, — ответил Рубцов.
— Как, только кукла?
— Только кукла.
— Откройте.
Убедившись, что поэт говорит правду, его отпустили…
В тотемский период, с 1964 по 1965 годы, мы часто встречались с Николаем, но, к сожалению, в памяти остались лишь отрывочные эпизоды. Помню, как подарил я ему томик стихов Тютчева. И по словам Багрова, и по замечаниям самого Рубцова, я знал, что Тютчева он очень любит. Николай принял подарок со смущённой улыбкой, как-то грустно посмотрел на меня и сказал:
— А может, лучше не дарить? Всё равно ведь потеряю в моих бесконечных переездах. И будет жаль...
Как-то зашли они с Багровым ко мне на квартиру уже под мухой,
стали звать прогуляться, что само собой значило — «добавить». Меня ждало какое-то неотложное дело, и уйти, тем более на весь вечер, я не мог и сказал с сожалением:
— Идите уж вы одни. Что поделаешь, трезвый конному не товарищ!
Именно так и оговорился. Как расхохотался Рубцов! Никогда больше не слыхал я у него такого непосредственного, заливистого, чисто мальчишеского смеха.
Глубокой осенью 1964 года мы с Сергеем Багровым пошли в отпуск одновременно и решили съездить в Москву, а заодно и проведать Рубцова. До Вологды добрались пароходом и в тот же день сели в московский поезд. Поутру в Москве долго разыскивали общежитие Литинститута, а когда наконец нашли и попали в вестибюль, дежурная нас огорошила:
— Рубцов у нас больше не живёт.
— А где же он?
— Ушёл из института, а куда уехал — не знаю.
Огорчённые, вышли мы на крыльцо и тут же увидели Николая, который стоял в кружке громко хохочущей молодёжи. Забавлялись они тем, что гадали о своей судьбе по книге какого-то восточного классика: очередник тыкал пальцем в наугад раскрытую книгу и читал подвернувшееся четверостишие, вызывавшее порой безудержный смех. Заметив нас, Рубцов быстро подошёл, обрадованно улыбаясь, крепко пожал руки. В одну минуту нас, заслонив плечами от глаз вахтёрши, втолкнули в лифт, подняли куда-то на шестой этаж. И «расходился праздник невзначай», как писал поэт в одном из своих стихотворений. За столом оказались Анатолий Передреев, поэт с Кавказа Хасби, переводами стихов которого занимался Рубцов, кто-то ещё... Я попытался сфотографировать это застолье, но света в комнате было мало, за окнами хмурился осенний октябрьский денёк. На снимке можно лишь разобрать, как Рубцов протягивает через стол руку Передрееву. Фотографию эту я через много лет подарил Анатолию во время писательской поездки на теплоходе в Тотьму.
А в тот московский день мы ещё раз занялись гаданием: пускали из окна шестого этажа бумажных птичек, по их полету каждый пытался определить свою судьбу: кому-то длинный и счастливый взлёт, кому-то скорое падение. «Птичка» Рубцова круто взмыла вверх, потом так же резко начала пикировать, и он заметно помрачнел.
Как и водится в молодом студенческом застолье, да ещё среди поэтов, скоро вспыхнул оживлённый разговор, перешедший в спор. Я неосторожно сказал, что стихи современных поэтов кажутся мне недостаточно социальными.
— Разве можно так судить о поэзии! — вскипел Рубцов. — Поэту нельзя сказать: будь социальным! Это всё равно что ветру сказать: ну-ка, подуй! Поэзия стихийна, как ветер!
Я часто потом задумывался над этим его убеждением. Что оно было убеждением, можно не сомневаться — в его стихах не раз и не два проскальзывает та же мысль.
Как же рождались его стихи? Внезапно, как налетевший шквал? Или всё же после долгих раздумий? Тайна творчества не столь проста, чтобы кто-то в двух словах мог её объяснить. Не брался объяснять и Рубцов, более того, он, как мне кажется, не любил разговаривать на подобные темы…
Взгляд подлинного поэта на окружающий мир всегда неординарен. Только настоящий поэт может увидеть в примелькавшемся особенное, в обычном — удивительное. Этот дар в высшей степени был присущ и Рубцову. Примеров тому немало в его лирике. Это и «зеленые цветы», и «муха — это тоже самолёт», и то, что «собака — друг человеку. Одному. А другому — враг». Примеры можно вспоминать до бесконечности.
В уже цитированном здесь письме, датированном концом 1965 года, Николай Михайлович сообщал мне:
«О себе писать нечего. Могу только сказать, что очень полюбил топить печку по вечерам в тёмной комнате. Ну, а слушать завывание деревенского ветра осенью и зимой — то же, что слушать классическую музыку, например, Чайковского, к которому я ни разу не мог остаться равнодушным».
Рубцов сам играл на гитаре и на гармошке, сам подбирал музыку ко многим своим стихам, она и сейчас ещё звучит в рубцовских песнях, бытующих на Вологодчине, и хорошо ещё, если они превратятся в народные, а не исчезнут...
В начале 1966 года литобъединение при тотемской районной газете «Ленинское знамя» распалось. Уехали в Вологду Николай Рубцов и Сергей Багров. В июле этого же года меня назначили редактором вашкинской районной газеты «Волна», которая начала выходить во вновь организованном районе на северном берегу Белого озера, почти за пятьсот километров от Тотьмы. Центром нового района стал укрытый под шапками сосен посёлок с поэтическим названием Липин Бор. И почти год, до лета 1967 года, мне не доводилось больше встречаться с Рубцовым. Тем большей была радость нечаянной встречи, когда в августе 1967 года он неожиданно появился в Липином Бору, причём встретились мы при обстоятельствах весьма экзотических. В тот день мы с женой, набродившись по роскошным липиноборским лесам, возвращались домой с полными корзинами белых грибов. Когда до посёлка оставалось километра полтора, вдалеке, меж редких вековых сосен показалась фигура человека.
— До чего же похож на Колю Рубцова! — удивился я.
— Не может быть, — возразила жена. — Откуда Коле здесь взяться, за триста километров от Вологды, в незнакомом лесу!
И тем не менее это был он. Объяснил все просто:
— Зашёл к тебе на квартиру, мать сказала, что ты в лесу. Попросил ведро под грибы и пошёл куда глаза глядят. Красота здесь у вас! А вон — белыйгриб! А вон — ещё!
Коля радовался, как ребёнок. Думал ли я тогда, что и эти грибы попадут в его «Гуляевскую горку»:
Да! Но и я вполне счастливый тип,
Когда о ней тоскую втихомолку
Или смотрю бессмысленно на ёлку
И вдруг в тени увижу белый гриб!..
Сейчас, когда суммарный тираж книг поэта более четырёх миллионов, а книг его все равно не хватает, когда в Тотьме на высоком берегу Сухоны сидит неживой, из бронзы, поэт, когда в Вологде тысячи людей ходят по улице Рубцова и мимо памятника ему, когда песен на его стихи написано больше, чем самих стихов, кажется невероятным барски-пренебрежительное отношение к поэту при его жизни. «Что имеем, не храним, потерявши — плачем» — вечная горькая русская истина, которая уже десятки и сотни раз больно бьёт по струнам нашей памяти...
Фото из архивов редакции, Елены Рубцовой, Тотемского музейного объединения, Музейного комплекса Николая Рубцова в селе Никольском, Вологодской областной универсальной научной библиотеки и сайта «Вологодские писатели детям».
- Войдите, чтобы оставлять комментарии
- 5 просмотров
